das_foland


"Откуда я пришел, не знаю..."


Previous Entry Share Next Entry
50 лет в строю. Хранительница русской земли
das_foland
Завершаю свои заметки по мемуарам генерала двух империй Игнатьева.

Поступки графа, мягко говоря, не нашли одобрения в эмигрантской среде. Его исключили из списка выпускников пажеского корпуса, из кавалергардов и даже из собственной семьи! Позже брат будет стрелять в Алексея Алексеевича и того спасёт лишь счастливый случай – пуля пробьёт фуражку. Но несмотря на всё это, генерал не сдаётся и упрямо продолжает служить родине. Игнатьеву поручено сопровождать группу французских репортёров и писателям, которые совершают путешествие по СССР. После возвращения Игнатьев продолжил работать в советском торгпредстве, а в 37-ом году вернулся на родину. В мемуарах он особо не распространяется, но, я думаю, всё это время он играет важную роль в работе нашей разведки в Европе. В 1943 Игнатьев получил звание генерал-лейтенанта, в 1947 вышел в отставку. Умер 20 ноября 1954  в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище. Игнатьев прожил долгую и интересную жизнь и всю её он посвятил служению своей Родине.



Впечатления от новой России:
Самое значительное из достижений нашего нового строя — это сам человек! Новые понятия вызвали в нем — и это самое главное — новое мышление. Каждый советский человек мыслит по-новому. В этом и заключается истинный успех. Ведь для того чтобы строить и созидать, нужен прежде всего энтузиазм, а создается он сознательным отношением к труду, и потому наш советский человек способен преодолеть любые трудности и достичь под руководством большевистской партии побед на любом фронте.

первого же выхода на улицу я понял, что для того, чтобы можно было интересно жить, надо смело сравнивать настоящее с прошлым: были булыги, на которых, идя в караул, все ноги, бывало, поломаешь, а теперь асфальт. Чуть не угодил я раз на «брандуру» за то, что по городу с песнями эскадрон водил, а теперь в тихий летний вечер несутся с бульваров родные звуки песни, и с песней же шагают плечом к плечу роты красноармейцев. На каждом шагу встречались перемены. Настоящее выигрывало от сравнения с прошлым, а то из прошлого, что справедливо пощадила революция, стало еще дороже.

Когда, по возвращении в Париж, пришлось встретить одного престарелого русского генерала, задавшего мне вопрос: «А что же думает народ?», то я, вспомнив о проезде через Вязьму, ответил: «Того народа, о котором вы в Париже думаете, — нет! Есть другой, новый, советский народ!..» «Вот этого-то мы и не учли, и в этом была наша ошибка!» — горько вздохнул этот старый царский служака.

Как, например, можно было разрушить ложную пропаганду, убеждавшую весь мир, что за полным отсутствием обуви большинство населения СССР ходит еще босиком? В ответ Вожель, вооружившись самым совершенным «Кодаком», вышел на Тверскую, присел на колено и стал снимать ноги прохожих, полагая, что подобный фоторепортаж, помещенный в журнале, убедит читателя лучше всяких слов о том, что в Москве существуют те же образцы летней обуви, что и в Париже, «Знаем, знаем, — встретили его впоследствии парижские друзья, — Игнатьев раздобыл в одном из театров реквизит для подобных фотоснимков».

На родине я ощутил себя в едином строю с твердо ставшим на путь социализма советским народом. Смешно и вместе с тем постыдно бывало мне слушать подлую ложь о Советской России людей бывшего «привилегированного» класса, покинувших родину навеки и ставших ее предателями.


О личном:
В одну из последних своих поездок в Париж мне пришлось встретиться со своим братом — Павлом Алексеевичем.
— Послушай, Леша, — неожиданно заявил он, — я должен сообщить тебе решение собранного нами семейного совета, на котором мы решили тебя из семьи исключить.
— Шутишь ты, что ли? — засмеялся было я.
— Нет-нет! Это вполне серьезно. Нашей матери поставлен ультиматум: или она прервет с тобой отношения, или, как мать большевика, должна отказаться от посещения церкви на рю Дарю.
— Да как же вы собрались привести это в исполнение? — уже волнуясь, спросил я твердо стоявшего на своей позиции брата, с которым провел все свое беззаботное детство и юность.
— Хотим опубликовать наше решение в газетах.
— Ну, уж это не по-дворянски! — снова стал я шутить. — Одни лишь московские купцы да купчихи объявляли в газетах о своем непричастии к делам обанкротившихся сынков!

Каждый возраст имеет свою прелесть, и напрасно люди зачастую боятся состариться, не учитывая, сколь много красот не замечали они в молодости, сколь ценен приобретенный ими опыт в жизни — этот ненаписанный, но нередко самый интересный роман. История человеческой культуры изучается не только по учебникам, а также и по окружающим тебя старинным памятникам. Каждый дом в таком старинном городке, как Сен-Жермен, имел свою историю, наложившую печать покоя и примирения с прошедшими по этим улицам политическими бурями, взлетами и падениями ушедших в вечность поколений.

Мне хотелось также сделать небольшой вклад в историю ближайшей к нашим дням эпохи. Народ не должен забывать своего прошлого. И как бы ни были велики исторические потрясения, как бы ни была мрачна эпоха русского царизма, в особенности последних лет его существования, мы не вправе вычеркнуть ее из истории нашего великого народа; людям же, как я, пережившим эту эпоху, надо иметь мужество рассказать о ней правду и этой правдой объяснить, что дает человеку родина. Человеку, как и березе, легче расти на родной земле, и величайшим несчастьем для него является потеря им корней на своей родине.

[Разговор с матерью] — У меня к тебе просьба, — сказала она, — привези мне из России мешочек родной земли. Не хочу, чтобы на мой гроб бросали французскую землю… По возвращении в Париж после нашей поездки мы, конечно, мешочек с землей доставили, и Софья Сергеевна еще долгие годы выдавала, в знак особого благоволения, по чайной ложечке родной земли на похороны все более малочисленных, уходящих на тот свет, своих друзей.

Франция изменилась:
Попробуешь, бывало, взять у вокзала такси, а получаешь дерзкий ответ на русском языке: «Такого-то и растакого-то русские шофера не возят!» Раскроешь эмигрантскую газету и прочтешь статью, посвященную нашему возвращению из Москвы. «Странная болезнь Игнатьева» — озаглавлена она. «Когда один из лечащих врачей высказал предположение об отравлении, Игнатьев ухватился за эту версию и считает, что в Москве было ему подсыпано в пищу толченое стекло. Он убежден, что дни его сочтены».

В самом Париже, еще раньше, чем на Ривьере, стали закрываться железные ставни прежних особняков. Меркла слава многих старых модных магазинов. Никому уже не нужны были дорогие дамские туалеты и мужские одежды. Требовался стандартный, бьющий в глаза шик новейших заморских мод. Вместо брильянтов и черно-бурых лисиц, выставлявшихся когда-то в богатых витринах элегантной рю де ла Пэ, появились магазины с бутафорскими витринами, заставленными фальшивыми драгоценностями и дешевыми безделушками. Тонкое остроумие таких «diseurs», как Майоль или Фюрси, отжило свой век. Их заменили бесчисленные дансинги с американскими песенками под звуки джаз-бандов. Никого не стали удовлетворять и скромные по оформлению, но полные юмора пьесы французских театров, составлявшие когда-то главную прелесть парижской жизни. Пустовали и умирали в предсмертной агонии один за другим и тихие старинные рестораны. Их заменяли освещенные ярким ослепляющим светом громадные залы с зеркалами и оркестрами, дансингами и плохой кухней или небольшие, наспех оборудованные ресторанчики всех наций, кроме французской: венгерские, английские, американские и даже китайские. Среди них почетное место заняли русские эмигрантские, развлекающие посетителей балалайками и танцами со втыкающимися в паркет кавказскими кинжалами. «Все кануло в вечность, как в прозрачной сказке», — выводил под гитару исхудалый блондинчик. Занесло тебя снегом, Россия… «Занесло… Занесло…» — слышался шепот вокруг. Не пробраться к родимым святыням, Не услышать родных голосов… «Не тревожьтесь, без вас снег разгребут!» — бурчал на них из-за угла какой-то соотечественник, не то сочувствуя большевикам, не то их проклиная. Парижские кафе и те после мировой войны изменили свое лицо: места отдыха и развлечения от напряженной и нервной городской жизни превратились в пристанища для спекулянтов и конторы для дельцов, торговавших с русскими эмигрантами чуть ли не самой башней Эйфеля.

Предыдущие части:
50 лет в строю
50 лет в строю. Русско-японская война. Цусима.
50 лет в строю. Петербург, Франция и окопы
50 лет в строю. Военный агент в Европе. Как русская разведка спонсировала немецкую
Остальные части можно найти по тегу Игнатьев


  • 1
В 37 году вернулся...и ничего с ним не случилось? Повезло ему. Другим везло значительно меньше.

Потому что, в отличии от многих других, Алексей Алексеевич честно служил России.

А вы полагаете, сажали только преступников?

Нет конечно. Судебная ошибка исключена только в идеальном обществе.
Но и байкам о том, что сидели сплошь невиновные я не верю.

Моя бабушка училась в мединституте. На курсе было 18 человек. Посадили из них 15. Все честнейшие люди, врачи! Не теперешние. Клятва Гиппократа в душе звенела. Не вернулся никто...Бабушка, если что, всю войну на передовой, ведущий хирург в госпитале...майор. Если б ты знала, говорит, как нам не хватало врачей...сколько умерло раненых, потому что не была оказана вовремя помощь...

А давайте посмотрим на это с другой стороны. Вашу бабушку ведь не посадили, значит какие-то критерии были.
А во всех этих случаях надо разбираться конкретно, если это Вас реально волнует, а просто количеством оперировать не очень хорошо.

>Все честнейшие люди, врачи!
Это они вам сами сказали?

>Не вернулся никто...
Как-то странно. Смертность в лагерях примерно равнялась таковой на свободе.

  • 1
?

Log in