das_foland


"Откуда я пришел, не знаю..."


Previous Entry Share Next Entry
Зачем нужна культура? Часть 5.
das_foland
Оригинал взят у shturman1922 в Зачем нужна культура? Часть 5.


Чего стоит только первый абзац и подбор слов в нем. Я немного по анализирую приведенный выше текст.

«Известные поэты демонстрировали свои, чрезвычайно важные для развития поэзии, опыты на материале интерпретации псалмов. Стиль высокой библейской поэзии был им близок и включался в их духовный арсенал. Они рассчитывали на восприятие его читателями, так как Псалтырь была известна всем грамотным людям. Вместе с тем это их литературное «предприятие» знаменовало собою изменение в отношении к духовным текстам, которые стали восприниматься не только как религиозные, но и как художественные, культурные»


Вот первый абзац. Первые предложения в нем говорят о том, что поэты занимаются «интерпретацией» и «опытами» «на материале». Что такое «духовный арсенал» не ясно… Видимо имеется ввиду арсенал средств, способов, инструментов, но тогда почему он духовный и при чем тут дух? Одним из таких средств является стиль. Религиозный текст как стильная вещь. Люди для которых псалмы священны плевали на их стиль им нужно содержание. Поэтам же по Лотману наоборот… Поэты берут например псалмы и начинают применять к ним некую совокупность средств и подходов и на выходе получается нечто, а точнее «предприятие», рассчитанное (слово хорошее не правда ли? «рассчитанное» «расчет» и т.д) на восприятие грамотных людей читавших псалтырь. И каков же смысл такого преобразования которое осуществляют поэты? Это преобразование знаменует «собою изменение в отношении к духовным текстам, которые стали восприниматься не только как религиозные, но и как художественные, культурные» Что значит религиозный текст стал восприниматься как культурный? Это значит что религиозный текст стал стильной эстетичной штучкой а не предметом поклонения и священного трепета, я правильно понимаю? Этот процесс оформляют поэты. Процесс этот называется остывание. Идет оформление остывания… это что? Проводы в последний путь, поэты выполняют роль могильщиков культа? Ведь таков смысл абзаца не так ли? А почему он таков? И что нам демонстрирует Лотман и сцеинтисткий подход к поэзии и культуре в целом?

Этот подход свято уверен в том что поэты занимаются тем же что и ученые. В их арсенале примерно те же инструменты и процедуры что и ученых. Наука считает что занимается поэзией а на самом деле присваевает ей те же функции, цели, методы и инструменты что имеет в своем распоряжении сама. Что такое поэзия? Берем псалом. Берем скальпель и режем. Отрезаем например стиль. Или еще какой шматок а потом из этого варганим нечто под восприятие современного потребителя. Что колбаса что художественное произведение подход одинаков. И это закономерно. Наука может увидеть только то и таким образом, что вписывается в ее представления, матрицы. Покупается универсальность ценой убийства живого. С помощью сходных научных процедур мы можем изучать поэзию, колбасу, атомную бомбу. Муравья все что угодно, осуществляя подгонку содержания всех этих объектов под свою матрицу, не замечая этого или делая вид. Из ходя из этой матрицы все есть некий механизм. Муравей механизм. Создание стихотворения то же. Мир представляется в виде гигантских швейцарских часов. Надо только изучить как они работают. Открыть законы, понять какой винтик как соединяется с какой шестиренкой. Заранее миру навязано представление, робраз, концепция каков он. Как говориться: каков вопрос такой и ответ. Если ты решил что поэзия это механизм и ее изучаешь как механизм то она таковой перед тобой и предстанет. По этому научная процедура по сути начинает совпадать с творченской. А кстати есть ли место творчеству в такой модели? От куда возьмется новизна? Эта модель новизну не предполагает. Ее предполагает жизнь.
Продолжим далее по абзацам.

«Псалмы оставались не только в XVIII, но и в XIX в. излюбленным источником лирических «сюжетов» и поэтических образов. Поэтов в начале XIX столетия в России привлекали также повествовательные эпизоды Ветхого Завета, и особенно Книги Пророков (в частности, Исайи) и Книга Иова. Эти части Библии нашли свое отражение и в поэзии Пушкина. В 1859 г. в книжке 17 журнала «Русская беседа» появилась статья Н. С. Соханской (Кохановской) под названием «Степной цветок на могилу Пушкина», представлявшая собою отзыв на Собрание сочинений Пушкина под редакцией П. В. Анненкова. Соханская-Кохановская ставила перед собою задачу показать высшее религиозное содержание поэзии Пушкина. В частности, она совершенно справедливо отметила сходство образов стихотворения «Пророк» (1826) с текстом главы 6 Книги пророка Исайи. Конечно, Пушкин использовал библейские образы, строго отбирая их в соответствии с собственным лирическим замыслом. Так, в «Пророке» Пушкина пророк видит не Бога, восседающего в храме, в окружении шестикрылых серафимов, а одного шестикрылого серафима, которого встречает на перепутье. Пушкину важен был образ встречи в пути.»

Псалмы это источники «сюжетов» и «образов». Надо из чего то стих приготовить, а вот и ингридиенты. Технологии то же имеются… Правда вот загвоздка: «образ» штука ускользающая из под скальпеля и до конца не определимая. Сюжет определить можно а образ нет. А еще нельзя определить, что поэтов «привлекали» «повествовательные эпизоды Ветхого Завета». А что это они их привлекали? Можно ли представить в виде механизма привлечение? Ну можно то все что угодно представить, только вот как полученное представление будет соотноситься с содержанием большой вопрос… Между прочим, продолжая параллель между наукой и поэзией навязанную сциентистким подходом, нужно сказать, что место «привлечения» в науке занимает процесс создания гипотезы. Наука не может существовать без гипотез. Но от куда они берутся не знает сама наука… Не существует методологии, технологии выработки гипотез. Есть, разумеется, попытки создать нечто подобное, есть рекомендации, но готовой технологии нет. Почему? Потому что предложение гипотезы есть творческий процесс, а значит это и процесс появления новизны. Как я уже сказал вульгарно сциентисткое мировоззрение новизну не предполагает. Правда оказывается, что без нее не может существовать наука… А в поэзии есть в частности это вот «привлечение», как часть творческого процесса. Процедуры описали, а почему именно этот псалом «привлек» поэта описать не можем, во всяком случае убедительно и по существу.
Но пойдем дальше.

«Появилась статья Н. С. Соханской (Кохановской) под названием «Степной цветок на могилу Пушкина» в которой автор «ставила перед собою задачу показать высшее религиозное содержание поэзии Пушкина.»

Должен сказать, что если используется слово «показать», то это уже не вполне сцеинтисткий подход. «Показать» это значит показать предмет исследования под определенным ракурсом, разрезать его определенным образом для того что бы тот кому «показывают» мог нечто «узреть» то бишь увидеть смысл. То есть такой подход более честен и научен одновременно ибо он не приписывает объекту некую природу, каким он должен быть, а честно признается, что природа объекта отличается от природы подхода. "Я сейчас этот подход применю, а вы смотрите на результат, вглядывайтесь и может быть ваше понимание объекта станет более полным и глубоким." То есть наука при таком подходе выступает в качестве подспорья и честно об этом говорит, а не претендует на тотальность своих представлений. Обратим так же внимание на то, что статья написана в 1859 году, то есть это пример филологии 19 века. (Напоминаю что нам нужно на сколько это возможно показать ретроспективу) Что же нам «показала» Н. С. Соханская (Кохановская)?

Она «отметила сходство образов стихотворения «Пророк» (1826) с текстом главы 6 Книги пророка Исайи.» Это действительно указывает нам на содержание стихотворения. Указывает на то, что речь идет о чем то, что Пушкин не выдумал только что на коленке, а о том, что имеет огромную предысторию и прецеденты. А вот Лотман говорит: « Конечно, Пушкин использовал библейские образы, строго отбирая их в соответствии с собственным лирическим замыслом. Так, в «Пророке» Пушкина пророк видит не Бога, восседающего в храме, в окружении шестикрылых серафимов, а одного шестикрылого серафима, которого встречает на перепутье. Пушкину важен был образ встречи в пути.» У Пушкина был замысел – это бесспорно. Это хорошо, что наука в лице Лотмана сообщает нам о том, что написанию стихотворения предшествует нечто. Не факт правда, что это обязательно замысел… Иногда художественные произведения создаются без черновиков, а на сколько процентов то, что называется «замыслом» есть результат действия ума поэта или он включает в себя нечто еще, отдельный вопрос… Но вот какого черта этот "замысел" в данном случае лирический - я хоть убейте не пойму. Все лирическое относиться к «трепетному сердцу», которое, как мы помним, было заменено на пылающий уголь. Так что то, что у Пушкина замысел был лиричен, это как минимум мало обоснованное предположение, а скорее всего очередная приписка Лотманом поэзии неких функций, которые он в ней хочет увидеть, не заметив остального.

Зачем нужна поэзия по Лотману? Что бы чувства вызывать, этот самый трепет. А следовательно замысел стихотворения должен быть непременно лирическим, то бишь трепетным. Тут что про инициатическую трансформацию стихотворение, что про чувства к смазливой бабенке – ни какой разницы…

А в чем еще содержание пассажа Лотмана, кроме этих, назовем их так, допущений, что бы не говорить подмены? Лотман подробно перечисляет болты и гайки. Напоминает разницу между оригиналом и тем, что написал Александр Сергеевич. Чтож. Спасибо, что Юрий Михайлович нам это напомнил, только вот, что это может раскрыть в содержании стихотворения и почему Пушкину «важен был образ встречи в пути» нам придется выяснять без него…

«Пророк Исайя в библейском тексте подробно описывает серафимов, Пушкин ограничивается эпитетом «шестикрылый серафим». Поэт не вводит наивно-реалистической подробности библейского текста, где серафим взял уголь с алтаря клещами и приложил к устам пророка, и углубляет драматизм «посвящения» человека в пророки; глас Бога, завершающий это посвящение, у Пушкина сохранен; в этом отношении его описание соответствует библейскому тексту.»

Один из видных представителей балтийских немцев. Барон Унгрен.


Тут Лотман, между прочим, не придавая особого значения и не расставляя акцентов, утверждает нечто важное по содержанию, точнее констатирует, ибо утверждение - это субъектное действие, а наука гордиться своей объективностью… Он напоминает про очередные различия между Пушкинским пророком и библейским текстом, а потом, в одном так сказать ряду, сообщает, что в стихотворении описана процедура «посвящения» человека в пророки». Почему Лотман слово «посвящение» взял в кавычки, не очень ясно… Возможно наука стесняется таких ярких проявлений того, что она рассмотреть не в состоянии… (А потом не возьмешь в кавычки и придется лезть не в свои области, антропологию, религиоведение и так далее) А еще Лотман сообщает, что с технологической точки зрения, посвящение у Пушкина и в библии совпадают. То есть Лотман и объективный научный метод видят содержательные моменты, но они у них находятся в том же ряду, что и менее значимые подробности. Интересно, что об этом думал Лотман как человек, а не ученый?

Владимир Яковлевич Пропп.


Кстати первую свою курсовую работу Лотман писал у Владимира Яковлевича Проппа - выдающегося отечественного ученого, одним из основных трудов которого была книга «Исторические корни волшебной сказки», где он пишет, в частности, про посвящения… А так же нужно заметить, что Лотман особо прославился основанием Московско-Тартусской семиотической школы куда вошли ученые из Тартусского университета, который был вотчиной прибалтийских немцев. Лотман пригласил в школу в частности буддиста Александра Пятигорского. А такой выдающийся лингвист, как Виктор Маркович Живов в статье «Московско-тартуская семиотика: ее достижения и ее ограничения» говорит:

«Первый том тартуской “Семиотики” содержал “Лекции по структуральной поэтике” Ю.М. Лотмана (Лотман 1964). Эта книга, равно как и все направление, вырастала из пафоса сциентизма, из противопоставления новой, “подлинно научной” гуманитарной науки и традиционных гуманитарных штудий, совсем не похожих на тот научный эталон, который задавали такие науки, как математика, физика или биология.»
Живов дает цитату Лотмана о «литературоведе новго типа» который « должен приучить себя к сотрудничеству с математикой, а в идеале — совместить в себе литературоведа, лингвиста и математика» и еще: (не могу удержаться от цитирования) «семиотика виделась тогда преимущественно как экстраполяция лингвистики на сопредельные гуманитарные сферы (в частности, на литературоведение). Конечно, определенные отличия предмета лингвистики от предмета литературоведения или истории никто не отрицал2, но они казались частностями в сравнении с универсалистскими притязаниями семиотического метода, реализующегося, как тогда представлялось, в лингвистике, но равно необходимого для всей сферы Geisteswissenschaften.»
Говоря же о семиотике и Московско-Тартусской школе в частности Живов применяет очень сильные слова. Он говорит что семиотический сциентисткий и во многом структуралисткий подходы вомногом унаследованы у такого крупнейшего лингвиста как Фердинанд Де Соссюр. И вот как не слабо говорит Живов о подходе Де Соссюра наследниками которого являются Лотман и его Тартусская школа.
«Это аннигилирующее историю абстрагирование, ставившее задачу реконструкции генерирующего механизма, который скрыт за наблюдаемыми явлениями (за текстом), могло прилагаться не только к языку, но и к культурным практикам, носящим несомненный отпечаток пустившего их в оборот индивида; например, можно было описывать “язык” дендизма, отвлекаясь не только от Бруммеля, но и от тех социальных процессов, которые обусловили популярность заведенных Бруммелем манер.»


Виктор Маркович Живов


Вот так! Речь идет о аннигиляции истории! Вот чего мы не видим в подходе Лотмана! Истории!
Так что я не просто так про сциентизм, универсализм, подгонку под этот универсализм прроды изучаемых объектов и прочее заладил. А в качестве идеальноотлаженного работающего механизма представляется не абы что, а язык! При чем история на него ни как не влияет ибо она аннигилирована… Вообще то, что я тут понаписал по поводу Лотмана, вполне стыкуется с критикой Живова. Вот статья целиком. http://magazines.russ.ru/nlo/2009/98/zh5.html Очень настоятельно рекомендую к ознакомлению. Увы я в рамках этой статьи не могу себе позволить некоторые метафизические экскурсы, неслучайность связи балтийских немцев, буддиста Пятигорского наследующего чисто конкретный буддизм через Дандорона и тянущегося к таким фигурам как Агван Доржиев, а значит и к семье Николая II. Не могу говорить, казалось бы о парадоксальной связи с карнавалом и диалогизацией Бахтина и о многом другом. Это надо отдельно рассматривать. Может быть я как нибудь напишу что нибудь под названием: "Лотман и его Московско-Тартусская семиотическая школы как убийцы культуры". Проведу параллель со знаменитым: «Когда я слышу слова культура я хватаюсь за пистолет!» Что то скажу о традиции, которою это все наследует. Чему это все служит и прочее… Но это не здесь. А здесь моя задача, как я уже говорил, дать общую картину. Так что я ограничусь цитатами из Живова, доказывающими, что мой взгляд совсем не маргинален. И не я, а Живов и не только он, говорят о том… Вот цитаты.

«Иванов рассматривает книгу Бахтина о Рабле как “бесспорно структурную по основным установкам” и находит ее родственной трудам Леви-Стросса (там же, 35—36). Дело, конечно, не в неумении понять Бахтина, а в глубинной тенденциозности этого присвоения: все, что было подавлено коммунистическим режимом, оказывается в прямом преемстве с новой семиотической школой, позиционирующей себя, по известному праву, как единственную (в Советском Союзе) свободную гуманитарную науку. Правда, из этого подавленного прошлого все же не находят продолжения только опыты марксистского литературоведения, такие как теория романа Георга Лукача.»
«Парадоксальным и, надо думать, позитивным результатом этой ситуации была определенная широта и открытость московско-тартуской семиотики, ее установка на теоретическую толерантность. Борис Гаспаров в нескольких очень интересных статьях о феномене тартуско-московской школы пишет о ее эзотеричности, об условном теоретическом языке, который служил как бы паролем для вхождения в это закрытое общество, о замкнутости как принципе организации — тартуская семиотика существовала, в определенной степени, “для своих”, и ее сциентизм, наиболее наглядно выражавшийся в усложненной терминологии, выполнял еще и заградительную функцию (Гаспаров 1998а, 62—69; см. также: Жолковский 1998, 178—183). Это отчасти верно, но лишь отчасти, поскольку эта оборонительная закрытость (от советской идеологизированной науки и вообще от “чужих”, в число которых мог попасть кто угодно) сочеталась с наступательной открытостью в отношении к тем, кто так или иначе противопоставлял себя советским идеологемам. Ю.М. Лотман постоянно делал попытки выйти из своего “семиотического” круга.»
«Я помню, например, как обсуждалась возможность пригласить на одну из семиотических конференций Л.Н. Гумилева (он и был приглашен, и сделал доклад); в его работах семиотики или структурализма заметно не было, но это была альтернатива советской исторической науке, на тот момент еще не превратившаяся в популистскую мифологию. Даже Фоменко, теперь одиозное воплощение псевдонауки, в 1970-е годы приглашался в Тарту и печатался в тартуских изданиях.»


Так что можно сказать, возвращаясь к нити повествования, Лотман знает про инициации и все прочее. Но говорить он об этом не будет. Это «для своих». Для некоего, замечу, люто антисоветского ядра. А что такое предельный антисоветизм это… это уже метафизика…
(Продолжение следует)

Оригинал взят у danila_uskov в Зачем нужна культура? Часть 5.




?

Log in