das_foland


"Откуда я пришел, не знаю..."


Previous Entry Share Next Entry
Экзюпери о советском правосудии
das_foland
Оригинал взят у kaysyn в Экзюпери о советском правосудии


Пред публикацией  самого очерка  Экзюпери  хотелось бы несколько пояснить в чем видится его актуальность.
В одной из прошлых заметок  я рассказал о реакции вятских антисоветчиков на установку великому революционеру Феликсу Дзержинскому.
В процессе поливания грязью  великого революционера антисоветская общность выблевала  в его сторону очередной шмат  застарелых перестроечных шаблонов  :  упырь, палач, террорист  и т.д. и т.п.  Предсказуемо в этом процессе поучаствовала  местная организация по защите прав политрепрессированных. Надо отметить, что в своей исступленности, превращая революцию, ее героев в кровавый жупел,  антисоветчики скатываются к предсказуемости, пошлости и примитивности,
Именно такого, симметричного скатывания необходимо избежать защитникам нашей истории. Нам не нужно ни очернение, ни обеление истории. Нам нужна правда,  максимальная историческая полнота, во всей ее сложности. Только такая сложность поможет победить.
В чем упрощенческая махинация, подсовываемая антисоветскими крикунами? Нам предлагают  видеть в явлении только явление, то есть в насилии только насилие. Тем самым пытаются помешать увидеть за деревьям фактов  лес, он же целостность, он же сущность, имя которому гуманизм.
Гуманизм, вера в человека, в его возможности, вот что двигало большевиками и их историческими предшественниками. Можно, конечно, усомниться, что это за гуманизм такой? Но необходимо задать встречный вопрос:  как  возможно гуманизму сохранить себя,  человека в мире бесконечного насилия. Была ли возможность,  в рамках начала 20 века, ответить на насилие чем-то иным, кроме супернасилия? Это действительно сложный и драматичный выбор. Однако революционеры сделали этот выбор, взяв на себя всю историческую ответственность.
Конечно, в качестве контпримера, можно вспомнить движение пацифизма. Но каковы успехи этого движения? Разве мы не являемся свидетелями, что за последние 25 лет, с момента крушения СССР, уровень насилия вырос количественно и качественно. Насилие, агрессия все более скидывает с себя маску приличия. Вот уж с трибуны ООН американский президент Дональд Трамп грозит стереть с лица земли Северную Корею. Кто и как может остановить это безумие, грозящее ввергнуть мир в ядерный хаос. И где тут пацифисты?
Более того, движение критикуется интеллектуалами мирового значения. Процитирую лишь некоторых из них.
Роберт Ауман, лауреат Нобелевской премии по экономике 2005 года,:«Когда агрессор видит, что его методы работают, он продолжает им следовать и выдвигает все новые и новые требования. Если агрессор встречает решительное сопротивление, он пересматривает свой подход. Пацифизм ведет к войне, так как страна, где он становится идеологией, начинает играть по правилам агрессора».
Протестантский теолог и философ Райнхольд Нибур:  «примитивное христианское морализирование бессмысленно и ведет к путанице», что «нельзя считать, будто мы можем действовать в истории, лишь будучи невиновными», что «зло тирании иногда можно устранить только путём войны, а сентиментальные иллюзии ведут к капитуляции перед тиранией», что «представления пацифистов о человеческой природе целиком строятся на иллюзиях, что христиане должны защищать твердыни цивилизации», и что «пацифизм не понимает трагизма истории».
Итак, западные умы предельно ясно говорят и о провокационности пацифизма и его игре в поддавки, и о сложности и трагизме истории, и проблематике сохраниться «невиновными» участниками истории.
Поэтому для большего понимания революционного  времени, его логики, мышления  советских деятелей хотелось бы предложить  прочесть полный текст очерка графа, философа, великого гуманиста, писателя и летчика Антуана Сент де Экзюпери, который в 1938 году в качестве корреспондента побывал в СССР. В результате этой поездки было написано 5 заметок. С одним из них, посвященного советскому правосудию, хочу предложить ознакомиться
В этом очерке скупо, но  в то же время емко и сложно обозначен ряд важнейших вопросов: суть правосудия, наказания; война и порождаемое ею  насилии; представление о человеке, гуманизме, русском народе, его предназначении,о его тайнах и мечтах.
И мне представляется, что  голос великого свидетеля и участника той эпохи в своем немногословии  перевешивает все  море крокодиловых слез, изливаемое хулителями советизма.
Первое, что сказал судья, едва началась наша беседа в его кабинете, — показалось мне и самой главной его мыслью:
«Не в том дело, чтобы наказывать, а в том, чтобы исправлять».
Говорил он так тихо, что я наклонился, чтобы расслышать, между тем его руки осторожно разминали невидимую глину. Глядя далеко поверх меня, он повторил:
«Надо исправлять».
Вот, подумал я, человек, не знающий гнева. Он не удостаивает себе подобных признанием того, что они действительно существуют. Люди для этого судьи — хороший материал для лепки, и как не чувствует он гнева, так не чувствует и нежности. Можно прозревать в глине свое будущее творение и любить его большой любовью, но нежность рождается только из уважения к личности. Нежность свивает гнездо из мелочей — забавных черточек лица, пустяшных причуд. Теряя друга, оплакиваешь, быть может, это его несовершенство.
Этот судья не позволяет себе судить. Он как врач, которого ничто не поражает. Он лечит, если может, а если не может, то, служа всему обществу, расстреливает. Приговоренный заикается, на его губах страдальческая гримаса; у него ревматизм, и от этого он так смиренно близок нам, — но все это не вызовет милосердия судьи.
И я догадываюсь уже, что за великим неуважением к отдельному человеку здесь стоит великое уважение к человеку вообще, длящемуся из века в век поверх отдельных человеческих жизней и созидающему великое. А виновный, думаю я, здесь больше ничего не значит.
Я понимаю теперь, почему русское законодательство, так часто карающее смертью, не предусматривает заключения больше чем на десять лет и допускает всяческие снижения этого срока. Если отступник может вернуться в лоно общества, он вернется и раньше. Зачем же продлевать наказание, если наказанный уже стал другим человеком? Ведь и с арабским вождем, признавшим наши законы, мы обращаемся как с равным. Так что само понятие наказания здесь, в СССР, потеряло смысл.
У нас говорят, что осужденный расплачивается за свой долг. И каждый год искупления — выплата по некоему незримому счету. Долг может оказаться неоплатным — и тогда осужденному отказывают в праве снова стать человеком. И пятидесятилетний каторжник все еще платит за двадцатилетнего мальчика, которого гнев однажды толкнул на убийство.
Судья продолжает, будто размышляя вслух:
«Если надо вызвать страх, если преступления против общества множатся и речь уже идет об эпидемии, — мы караем более сильно. Когда армия разлагается, мы расстреливаем для примера. И тот, кто двумя неделями раньше получил бы три года исправительных работ, расстается с жизнью за мелкий грабеж. Но мы остановили эпидемию, мы спасли людей. Если что и кажется нам аморальным — то не эта жестокость в случаях, когда общество в опасности, а заключение заключенного в рамки одного-единственного слова. Разве убийца является убийцей по своей природе, на всю жизнь, как негр — на всю жизнь негр? Убийца — всего лишь истерзанный человек».
Руки судьи все лепят и лепят невидимую глину.
«Исправлять, исправлять, — говорит он. — Мы достигли на этом пути больших успехов».
Попробую встать на его точку зрения. Представляю себе гангстера или сутенера, их мир со своими законами, своей моралью, своей жестокостью и самоотверженностью. Признаю: человеку, прошедшему такую школу, не стать деревенским пастухом. Он не сможет без приключений, без ночных засад. Без упражнения способностей, выработанных в нем его жизнью, — будь то решительность, смелость, быть может, талант вожака. Он будет чувствовать себя ущемленным, сколько ни тверди о преимуществах добродетели. Жизнь накладывает свой отпечаток. Проститутки тоже отмечены печатью своего ремесла и не слишком позволяют обратить себя в другую веру: они сжились с тоской изматывающего и горького ожидания, с ледяным и скорбным вкусом рассвета, с самим страхом своим, наконец, со свежим рогаликом — лучшим другом в пять утра, в час замиренья с полицией и всем этим непокорным, враждебным городом, в час, когда распутывается хитросплетенье ночных угроз. Кто знает вкус беды? Те и другие стали собой на войне, а потому их не прельстит мир. Тем более — мир, основанный на совести. Но вот перед нами чудо. Этих воров, сутенеров, убийц вытаскивают из каторжной тюрьмы, словно из гигантского бака, и отправляют под охраной нескольких ружей рыть канал от Белого моря до Балтийского. Вот и снова приключение для них, да еще какое!
Им предстоит, пахарям-исполинам, провести борозду от моря до моря, глубокую, как овраг, под стать морским кораблям. Возвести соборы стройплощадок и встретить земляные пласты, оползающие с откосов выемки, лесом мощных брусьев, трещащих, точно солома, под напором сил Земли. С приходом ночи они возвращаются в бараки под прицелом карабинов. И густая усталость разливается мертвой тишиной над этим народом, разбившим лагерь на самом переднем крае своего пути, лицом к еще не тронутым землям. И мало-помалу людей захватывает эта игра. Они так и живут бригадами, управляют ими свои инженеры и мастера (ведь в тюрьме оказываются и они). Во главе встают те из них, кто лучше умеет предъявить свой дар вожака.
— Да, в том, что касается основ правосудия, я согласен с вами, господин судья. Но нескончаемая борьба, постоянный надзор, внутренний паспорт, порабощение человека коллективом — вот что кажется нам недопустимым.
И, однако, я начинаю понимать и это. Они требуют, чтобы люди не только подчинялись законам созданного здесь общества, но и жили ими. Они требуют, чтобы люди объединялись в единый социальный организм не только по видимости, но и всем сердцем. И только тогда они ослабят дисциплину. Один мой приятель рассказал мне прекрасную историю, она немного прояснит, в чем тут дело.
Опоздав на поезд в каком-то далеком маленьком городке, он устроился ближе к вечеру в зале ожидания местного вокзала, между узлов с пожитками, среди которых попадались неожиданные предметы, вроде самоваров; он подумал, что это вещи отъезжающих. Но наступила ночь, и один за другим в зал стали возвращаться хозяева всего этого скарба. Они шли не спеша, умиротворенные обыденностью происходящего. В лавочках по дороге они купили все необходимое и теперь собирались варить овощи. Воцарился дух доверия, как в старом семейном пансионе. Кто-то пел, кто-то вытирал нос ребенку. Мой приятель спросил у начальника вокзала:
— Что они тут делают?
— Ждут, — ответил тот.
— Чего ждут?
— Разрешения ехать.
— Ехать куда?
— Просто ехать, сесть на поезд.
Начальник вокзала не был этим удивлен.
Они просто хотели ехать. Неважно куда. Чтобы исполнить свое предназначение. Чтобы открыть для себя новые звезды: эти, здешние, казались им траченными временем. Мой приятель сперва восхитился их терпением: два часа в этом зале ожидания представлялись ему уже невыносимыми, три дня свели бы его с ума. Но эти люди потихоньку пели и мирно склонялись над самоварами; и тогда он снова подошел к начальнику вокзала и спросил:
— А давно они ждут?
Начальник приподнял фуражку, почесал лоб и огласил плод своих подсчетов:
— Пожалуй, лет пять или шесть.
Потому что у многих русских — душа кочевника. Они не слишком привязаны к своему жилью, им не дает покоя древняя азиатская страсть к странствиям — караваном, под светом звезд. Это племя вечно устремляется на поиски: Бога, правды, будущего… А дом — привязывает к земле, и от него освобождаются легко, как нигде.
Как постигнуть это равнодушие, приехав из Франции, где маленький домик на краю поля, потихоньку прядущий тонкую шерстяную ниточку дыма, обладает таким могущественным притяжением? Где судебный исполнитель, выселяя вас, вторгается в самую плоть, разрывая тысячи незримых уз? Во Франции невозможно вообразить жителей Севера, заполонивших вокзалы и опьяненных зовом Прованса: на Севере любят свой родной туман. А здесь…
Здесь любят огромный мир. Здесь живут, быть может, не столько в доме, сколько в мечте. Нужно приучить этих людей к земле. Нужно приучить их к земному. И власть борется с этими вечными странниками. С внутренним зовом тех, кто заметил звезду. Нужно не дать им пуститься в странствия — к северу, к югу, по воле незримых приливов и отливов. Нужно не дать им пуститься в странствия вновь, к какому-то новому общественному строю — ведь Революция уже свершилась. Не от звезд ли занимаются пожары в этой стране?
И тогда строят дома, чтобы приманить кочевников. Не сдают жилье, а продают его. Вводят внутренний паспорт. А тех, кто поднимает глаза к небу с его опасными знаками, отправляют в Сибирь, где надо еще выжить зимой в 60 градусов мороза.
Так, может быть, создают нового человека — стойкого, влюбленного в свой завод и коллектив, как садовник во Франции влюблен в свой сад.
Было ли просто большевикам выступать в роли эскулапов, режущих по живому телу общества? Думаю, что нет. Была ли остановлена эпидемия насилия? Да, и это очевидно. Более того, государство, сковавшее народ-странник в плотный коллектив, не только не лишил мечты об огромном мире. Нет, он открыл для народа еще более огромные и беспредельные космические пространства.


Антисоветчики же, добившись развала советского государства, породили целый клубок новых эпидемий, который беспощадно выкосил десятки миллионо людей. И эти эпидеми до сих пор ни остановлены, ни обезврежены. Вирусы регресса поражают все новые и новые поколения русского народа. И никто из антисоветчиков не спешит дать этим вирусам системный ответ.


?

Log in

No account? Create an account